Спогади Святослава Хрикіна


Иван Ефимович КОВАЛЕНКО
(13 января 1919 – 18 июля 2001)…
______________________________________________________________________________

Он стоял немного позади Ирины Павловны, в глубине крыльца-«балкона» (как у Юркова* : «дай взойти мне на твой балкон…»), небольшого роста, худощавый, белоголовый, аккуратно подстриженный, одетый просто, по-домашнему, в руках разминал незажжённую ещё сигарету, внимательно вглядываясь в нас – впервые входивших в этот просторный, зелёный, залитый солнцем, весь в цветах двор, окаймленный с левой стороны высоченными акациями, ставший вскоре одной из драгоценнейших частиц нашей (моей – во всяком случае) жизни. Внимательные, пытливые, постоянно и глубоко изучающие собеседника глаза – первое, что привлекало внимание. Потом уже отмечал просторный лоб и небольшие, узкой аккуратно подбритой полоской вдоль губы усики – с сильной проседью. И еще: сразу же поражала его осанка, прямая, независимая, с хорошо проступающим чувством собственного достоинства; чувствовалось: в этом щуплом, «тендитном» на вид человеке таится огромная внутренняя сила…
В эту, первую нашу встречу, он держался полуотстранённо, стараясь не мешать нашему – с Ириной Павловной – разговору. На какое-то время он даже вообще оставил нас одних, незаметно удалившись. И только уже за чаепитием он позволил себе задать нам несколько вопросов – обычных, бытовых, как при первом знакомстве. И все время чувствовался его пристальный, внимательный всматривающийся взгляд.
Это было в начале лета 1987 года, в их очередной приезд в Чернигов; «очередной» для них, первый – для нас – меня, Станислава Рыбалкина* и Владика (Владислава) Савенка* …
Потом таких встреч было много: и в этот их приезд, и в другие, в том же году, и в течение многих последующих лет…
Сближались мы постепенно, внимательно присматриваясь друг к другу, плавно сменяя первоначальную настороженность (увы, воспитанную «нашим» временем) все большей доверительностью. И очень скоро стало ясно: его скромность, сразу же бросающаяся в глаза, вызвана врожденной его деликатностью, большой внутренней культурой и накопленным огромным жизненным опытом.
Я не любитель задавать людям много вопросов, касающихся их личной жизни, но в ходе продолжительных встреч, как-то ненавязчиво и он, и Ирина Павловна (впрочем, больше – она) раскрывали свою жизнь – «мимолетными» рассказами о совместной учёбе в Киевском университете, о пережитых годах оккупации Чернигова, о переезде в Боярку, об «учительствовании» там… В беседах этих раскрывались и широкий кругозор супругов, и глубокое знание ими человеческой натуры, и их «жизненная позиция», и – что особенно приятно поражало – не просто их «единомыслие», а «единодушие».

Наверное, уже во время третьей нашей встречи, вечером, за чаепитием (с любимым – оказывается – Иваном Ефимовичем «Черниговским» пивом!), в разгар горячего их спора, затеянного – как обычно – Рыбалкиным, мне вдруг подумалось: «Как знать? – не станет ли эта чудесная супружеская пара для меня примерно тем же, кем была для меня когда-то Раиса Павловна*?..»
К моему сожалению, довольно быстро выяснилось, что всё-таки мы во многом – разные люди. Да, конечно же, оба они – и Ирина Павловна, и Иван Ефимович – стали дорогими для меня людьми, весьма близкими по духу (прежде всего, неприятием несправедливости и неиссякаемым тяготением к как можно большему освоению человеческой культуры). Но я – врожденный (с младенчества) атеист и материалист, они же оба – глубоко верующие люди, воспитанные в духе православия, неколебимо убежденные, искренне исповедующие мораль христианства. О своей приверженности к религии они сказали вскоре же после нашего знакомства. На моё признание в «неверии», Иван Ефимович, несколько помедлив, обронил: «Что ж, порой неверующие бывают гораздо ближе к Богу, чем многие из верующих…»

Разумеется, с первых же минут знакомства разговор зашел о поэзии (ведь и встреча эта была вызвана нашим – пришедших в этот двор и дом черниговцев – интересом к судьбе Игоря Юркова). Я сразу же, представляя своих друзей, сказал, что они оба – поэты. За чаепитием Ирина Павловна предложила нам почитать свои стихи. Владик отнекивался (он, в общем-то, действительно, больше прозаик, чем поэт), но все же прочитал пару своих небольших, из ранних, стихотворений; Рыбалкин же читал свои стихи с удовольствием. Хозяева слушали внимательно; чувствовалось, что Иван Ефимович внутренне взвешивает услышанное.
В то время мы еще не знали, что рядом с нами сидит поэт, и поэт большой. Но в ходе дальнейшего разговора Ирина Павловна спокойным, даже будничным голосом вскользь сообщила: «Иван Ефимович тоже пишет стихи», - и тут же улыбнулась: «За что и пострадал»… Но в этот вечер своих стихов Иван Ефимович нам еще не читал.
Позже, при каждой нашей встрече, чтение стихов стало непременной частью «чаепитий».

Очарованный новыми моими друзьями, желая познакомить с этими прекрасными людьми как можно больше черниговских «деятелей культуры», я позже приглашал на встречу с Иваном Ефимовичем и Ириной Павловной местных поэтов и музыкантов, историков и искусствоведов.
Здесь, на «Антонова-Овсеенко, 46», побывали Майя Богуславская – великолепная русская поэтесса (поэт глубокий, искренний, страстный, поэт-лирик и поэт-философ); украинская поэтесса Надія Галковська - будущая „авторка” (в содружестве с Миколою Збарадським) ставшей популярной песни „Я козачка твоя...”, первая переводчица стихов Игоря Юркова на украинский язык; композитор Микола Збарадський (убедительно заверявший, что обязательно напишет песню на стихи Ивана Ефимовича, но – так и не написавший); Юрий Шевченко, поэт и историк, в значительной степени воспитанник Льва Николаевича Гумилева (Юрина бабушка была подругой Анны Ахматовой еще с гимназических лет), в свое время близко знавший семью сестры Игоря Юркова – Ольги Владимировны Ковалевской* и первым открывший для нас поэзию Юркова…
Бывали здесь, в этом старинном доме, искусствовед Виктор Величко, составитель альбома „Чернігівський художній музей” (1988, Київ, „Мистецтво”), много сделавший для поисков, реставрации и возвращения в художественный музей работ черниговского художника Ивана Григорьевича Рашевского* – близкого друга Николая Андреевича Вербицкого* и его семьи; поэт и переводчик, преподаватель английского языка Илья Липес (один из немногих, чьи переводы своих стихотворений на русский язык – опубликованные в Московском журнала «Дружба народов» – благосклонно отметила Лина Костенко; вскоре он эмигрировал в Канаду); один из черниговских «диссидентов» Виктор Иванович Перепеча, за год до этого ставший центральной фигурой организованного КГБ «дела» против «инакомыслящих» (ему грозили арест и суд с возможными наитягчайшим приговором, спасла затеянная Горбачевым «перестройка»); историк, доцент пединститута (теперь – университета) Александр Уманец, сын бывшего первого секретаря Черниговского обкома партии, человек редкой честности, высокой порядочности, широкого кругозора, глубоко гуманистического строя души и мысли; был даже (летом 1991 года) контрразведчик Александр Добрица – глубокий знаток древнерусской истории, один из немногих многолетних, постоянных, добровольных реставраторов («в свободное от работы время») «Антониевых» пещер, человек большой культуры и оригинального, нестандартного мышления, автор серии статей-очерков о Черниговских князьях (через год они были изданы в Чернигове отдельной книгой)…

Очень быстро, в ходе знакомства, составился небольшой постоянный кружок «юрковцев», близко сдружившихся с семьей Коваленок: Станислав Рыбалкин, Владислав Савенок, Игорь Виноградов* (поэт, ученик и поклонник Рыбалкина) и – несколько позже, - Лариса Куровская* - музыкант, преподаватель, фольклорист, дочь одного из лучших (к моменту знакомства ее с Коваленками уже покойного) украинских поэтов Дмитра Мусійовича Куровського... все они стали наиболее желанными гостями в этом доме.
Игорь Виноградов подкупил Ивана Ефимовича и Ирину Павловну своей непосредственностью, некоторой наивностью, истинно „поэтической” натурой и в чем-то детской манерой читать стихи – и свои, и особенно Юркова.
Станислав Рыбалкин постоянно становился центром наших „посиделок”, инициатором „всех и всяческих” дискуссий: о поэзии и искусстве, о политике и чиновничестве, об истории и современности. И приходил на такие встречи обязательно с новыми своими стихами.
Владислав Савенок и Лариса Куровская стали особенно близки Коваленкам – своей любовью к Украине и украинской культуре, своей болью за ее судьбу и искренним стремлением к всемерному («каждый по росинке – пусть будет океан!») развитию и обогащению культурной жизни Украины и к внедрению в межчеловеческие отношения, в быт людей принципов истинной – без малейшей фальши – демократии…

…Вскоре после нашего личного знакомства с Ириной Павловной и Иваном Ефимовичем, на встречу со мной и Владиком Савенком напросилась одна из молодых подруг племянницы Игоря Юркова, Натальи Владимировны Юрковой* (в то время работавшей на БАМе), историк-искусствовед Черниговского «Экскурсбюро» Валентина Альбертовна Кузнецова. Беседа зашла о жизни и творчестве Игоря Юркова, Кузнецова поделилась с нами кое-какими (незначительными) сведениями о судьбе поэта. Уже в конце разговора она осторожненько как-то поинтересовалась нашими встречами с Коваленками, а потом, вроде бы «на всякий случай» заботливо нас предупреждая, сообщила: «Они ведь во время войны работали на немцев…»
Но к этому времени мы с Владиком уже знали – от самих Коваленок – и о годах, проведенных ими в немецкой оккупации, и о том, что Иван Ефимович в 70-х годах был осужден (в числе многих других деятелей украинской культуры) «за национализм» к пятилетнему заключению в Уральских лагерях.

Далеко не сразу, но довольно скоро Иван Ефимович стал в общении с нами (Савенком, Рыбалкиным и мною) по-домашнему прост и откровенен. Он много рассказывал и о своих столкновениях с властями, и о счастливых для него встречах и знакомствах на Урале с Буковским, Марченко, Пронюком, Светличном, и о своем понимании путей развития человеческого общества – как в целом, так и Украины в частности… Попутно, как бы иллюстрируя свои рассказы, он читал нам свои – наиболее «знаковые» и любимые – стихи…
В первые наши встречи он читал стихи, в основном, лирические: о природе, о Чернигове, о задеснянских просторах («Ви знаєте, як пахне верболіз?», «Чернігів древній став понад Десною...” , „Якщо Господь пошле тобі знамення...”) Обычно в течение вечера читал одно-два стихотворения, не больше. По мере все большего нашего сближения, он стал читать и все чаще стихи «гражданского звучания» („Гопак...” , „У поета тільки слово...” , „Четвертий іспит"), попутно рассказывая и историю их рождения, и дальнейшую их судьбу.

Эти стихи и рассказы постоянно перемежались невольными, то короткими, то спокойными, а то и оживленными и даже жаркими дискуссиями – прежде всего в связи со все разгорающейся «перестройкой».
Было заметно, что Ивана Ефимовича огорчали наши – мои и боярчан – довольно частые расхождения, как в оценке происходивших в стране событий, так и в некоторых вопроса мировоззренческого характера. Здесь Станислав Рыбалкин оказался к ним значительно ближе.
Они все с большей радостью, постепенно переходящей в осторожную эйфорию («Это процесс уже необратимый…»), следили за нарастанием в Союзе «демократических процессов». Меня в те дни приятно удивляла, но и печально огорчала их вдруг пробудившаяся детская наивность и доверчивость: уж очень всем хотелось избавления от чиновничье-полицейской системы! – они все больше проникались благосклонностью к Горбачеву, Ельцину и другим «прорабам перестройки».
Я пытался раскрыть им глаза на демагогическую лживость «демократических лозунгов», пытался показать, что, оболванивая этими лозунгами массы, к власти идут те же самые чинуши, вкупе с взращенными ми «на черных рынках» жульем и рвачами, но мои слова встречали их явное неприятие, а со стороны Рыбалкина – жаркую полемику, согласно поддерживаемую боярскими супругами…

Признаться, на первом этапе «перестройки» я тоже включился – в числе тогда еще очень и очень немногих ее сторонников здесь, в Чернигове, - в пропаганду ее идей, провозглашенных Горбачевым: очищение от бюрократизма и коррумпированности, «восстановление» демократических принципов, за «плюрализм» мышления и действительную «свободу слова», «свободу личности» (всего этого еще с юношеских лет мучительно недоставало мне). И, хотя уже тогда я видел, что Горбачевым движет нечто другое (что такое, весомое, мог сказать он в течение всего лишь семнадцатиминутного разговора наедине – на американском крейсере в охваченном штормом Средиземном море – Рейгану, что тот, с первых дней своего президентства объявивший Советский Союз «империей зла» и ни разу не встретившийся ни с кем из предшественников Горбачева, сразу же после этого разговора, выйдя к «свите» и журналистам, призвал всех руководителей Западных стран «помочь этому парню»?), все же хотелось верить, что «здоровые силы», объединившись, смогут направить «перестроечные процессы» в действительно демократическое русло.

О том, насколько же нас – «перестроечников» - было тогда мало, можно судить хотя бы по такому примеру: когда, после смерти академика Сахарова, мы решили провести митинг, посвященный его памяти, нас, вместе с «сочувствующими», собралось во дворе Троицкого монастыря всего 37 человек…
Правда, вскоре, уже после рождественской «колбасной революции», в городе забушевали многотысячные митинги, но в то же время к руководству ими пришла и новая публика – люди с мутным прошлым и скрытыми мыслями, постепенно оттеснившие первых «перестройщиков» (основателя и руководителя Черниговского отделения «Мемориала», кандидата исторических наук Виталия Ростального, кандидата экономических наук, доцента политехнического института Любовь Костюченко, журналиста, основателя и редактора первой в Чернигове «независимой» газеты «Громада», Виталия Москаленко и других). Уже летом 1990 года на митингах зазвучали новые лозунги, постепенно сменившие прежние, требовавшие социальной справедливости, какими-то тоже мутными и не вполне понятными призывами: к низвержению памятников, к переименованию улиц, к «деполитизации» силовых органов, к ликвидации «народного контроля», к полной легализации «спекуляции» - ее стали называть «свободным предпринимательством»…
Вот в разгар этих «мутных» митингов и «руховских» конференций, я и понял, что идет не «демократическая» перестройка, а «ползучая контрреволюция» с сильной примесью – здесь, на Украине – откровенной русофобии, «украинского национализма»…

И в начале знакомства, и в дни «колбасных революций» непростым оказался для нас – меня и боярских супругов – бурно разгорающийся в то время «украинский национальный вопрос».
Родившийся и выросший на Дальнем Востоке, на таежных золотых приисках Низовья Амура, в двенадцать лет я полюбил Украину, благодаря взахлеб прочитанным «Вечерам на хуторе близ Диканьки» и «Тарасу Бульбе» Гоголя. Буквально тогда же меня очаровали и русские былины – с Киевом Владимира-Красно-Солнышко и Добрыни Никитича, и Черниговом Ильи Муромца, и Соловья-разбойника, потому и вырос я с непоколебимым убеждением в том, что Древняя Русь – это и лично моя прародина, а украинцы – наиболее близкий русскому, действительно «братский» народ.
К тому же, в 1948 году мать познакомилась (летом, на лесоповале) с украинским парнем (репатриантом, вначале войны попавшем в плен к немцам), а в 1950 году вышла за него замуж.
В первые же дни нашего переезда на Украину, в Киеве, в июле 1955 года, первыми книгами, какие я купил, были «Кобзарь» Тараса Шевченко, двухтомник (с нотами) „Українські народні пісні” и – тоже в двух томах – „Переяславська Рада” Натана Рыбака.
Позже очень много сделала для углубления моей любви к Украине и для расширения знаний о ее истории и культуре мой школьный библиотекарь Раиса Павловна Товстуха.
Я рассказывал Ивану Ефимовичу о своем увлечении историей, украинской культурой – музыкой, живописью, поэзией. Рассказывал о «народном театре» в Оглонгах, о постановке им «Наталки-Полтавки» и «Запорожца за Дунаем» (наряду с пьесами Шекспира, Мольера, Шиллера, Александра Островского). Рассказывал о моих друзьях – украинских прозаиках и поэтах Владимире Дрозде, Ирине Жиленко, Дмитре Куровском, Любови Пономаренико. Рассказывал о моем увлечении – еще на Востоке – украинскими песнями и романсами «Повій, вітре, на Вкраїну, де покинув я дівчину...», „Я бачив, як вітер берізку зломив”, „Де ти бродиш, моя доле...”
Иван Ефимович с огромным интересом выслушивал мои рассказы, мои суждения и характеристики, с которыми большей частью соглашался. Но в моментах, когда я прямо осуждал появление «националистической» ограниченности и откровенной русофобии (а таких примеров было много), он как бы извиняясь за „нерозумних діток”, просил меня: „Але ж, Святославе Євдокимовичу, зрозумійте і ви українців”...
Что ж, я понимал „українців”, творящих украинскую поэзию и музыку, но не понимал и не понимаю людей, стремящихся всю мировую культуру свести только к именам Шевченко и Лысенко, а тем более не понимал тех, кто с ненавистью отбрасывает творчество Пушкина (с его «Полтавой») и Булгакова (с его «Белой гвардией»).
Я прямо высказывал свое негодование проявлениями такой «национальной» ограниченности, рассказывал о загаженной краской «булгаковской» мемориальной доске на Андреевском спуске в Киеве, об изуродованном памятнике Богдану Хмельницкому в центральном сквере у нас, в Чернигове, о неоднократных попытках изуродовать памятник Пушкину на черниговском Валу… - Иван Ефимович стоял передо мною, трясущимися пальцами разминая сигарету, и просил тихим, извиняющимся голосом:
- Але ж, зрозумійте і ви, Святославе Євдокимовичу, українців...
- Данте велик не потому, что он писал на итальянском языке, и Шекспир гениален не в силу того, что создавал свои трагедии на английском языке. Все великие – Сервантесы, Вольтеры, Гёте, - велики потому, что гениально обрисовали человеческие характеры и человеческие проблемы. Общечеловеческие! – доказывал я Ивану Ефимовичу. Он, вполне согласный с этим, все же снова повторял:
- Но поймите и вы украинцев.

… После летнего знакомства, между нами завязалась активная переписка (Ирина Павловна писала всегда от имени обоих, - Иван Ефимович сам писать не мог: сказались годы, проведенные на Урале, - неудержимо дрожали руки). Письма были наполнены и рассказами об их жизни в Боярке, о встречах с интересными людьми, и впечатлениями от новых, прочитанных ими книг и увиденных кинофильмов; они делились своим мнением о культурных событиях – прежде всего на Украине, о бурно развивающихся политических процессах в стране; и постоянно интересовались жизнью каждого из нас – черниговцев: Савенка, Рыбалкина, Виноградова, Куровской. И нередко в конверт вкладывались новые стихи Ивана Ефимовича.
Было приятно получить, вскоре после нашего знакомства, его стихи о Чернигове (в них сразу же угадывались Успенский собор и колокольня Елецкого монастыря* , - он был недалеко от их дома на Лесковице): «Тоне в сутінках кімната…». В дни же, когда неудержимо разваливалась партийно-чиновническая система и – к сожалению – вместе с ней растаптывалось все то лучшее (сбывались мои недавние предсказания), что было присуще прежнему обществу («вместе с грязной водой выплескивался и ребенок»); когда растаптывались вырвавшимися наружу хищническими инстинктами «новых демократов» остатки гуманных межчеловеческих отношений; в дни разгула рэкета, бандитских разборок, наглой «Прихватизации» - с поджогами и убийствами, бесстыдно прикрываемые безудержной демагогией, - в эти дни я особенно тронут был присланным мне стихотворением Ивана Ефимовича «У вулику бджоли, згорнувшись в клубок…».

…Познакомившись с моим диптихом о Данте, он, как бы мимоходом заметил: «Это хорошо, что вы «Он» пишете с большой буквы; к сожалению, сейчас так писать не принято…»

…Однажды я прочитал им одно из своих любимых стихотворений: «Уже в полудреме, я слушал, как капает с крыш». Тогда же Ирина Павловна попросила меня переписать его для них. А зимой она сообщила мне в письме из Боярки: «Ваше стихотворение Иван Ефимович почти каждое утро читает, как молитву» - Пожалуй, высшей похвалы для меня и быть не могло…

…И – как довольно скоро выяснилось, - очень «зацепили» Ивана Ефимовича мои стихи о Питере Брейгеле Старшем*.
Во время одного из «чаепитий в доме под акациями» он вдруг предложил: «Я тут переклав українською один із віршів Святослава Євдокимовича. Можна я прочитаю?» - И прочитал в своем переводе центральное в цикле стихотворение («Опять весна. Над рощею, над лугом»), названное им «Плугатар» (интересно, что это же стихотворение, несколько позже, отметил для себя и перевел на украинский язык, тоже назвав его «Плугатар», ччерниговский поэт и переводчик Микола Лелюк , - не будучи в то время знакомым ни с Иваном Ефимовичем, ни с его переводом).

... Уже после смерти Рыбалкина, получив от меня его сборник стихов «В плену совдеповских пространств», дополненный самиздатовской книжечкой «Жар-птица», они оба были неожиданно потрясены стихами Стаса: собранные вместе, стихи эти вдруг раскрыли всю глубину и красоту его огромного поэтического дара (в «доме под акациями» Стас, большей частью, читал стихи злободневные, публицистического характера, стихи-«однодневки»). «Да, - писала Ирина Павловна, - это действительно талант от Бога». Конечно же, таковою была и оценка Иваном Ефимовичем поэзии Рыбалкина…

…Всегда, когда оказываюсь в районе Лесковицы, обязательно сворачиваю на улицу Антонова-Овсеенко, прохожу неторопливо мимо усадеб Вербицких и Пустосмеховых. И снова вижу стоящую на старинном, потемневшем от времени крыльце-«балконе» великолепную супружескую пару: Ирину Павловну и Ивана Ефимовича. Не знаю, как он выглядел в зимнее время; передо мной он всегда встает в легкой летней рубашке, невысокий, худощавый, с умными, внимательными глазами. С разминаемой сигаретой в неудержимо трясущихся пальцах. И снова (уже который год подряд!) слышу его тихий голос:
- Зрозумійте українців, Святославе Євдокимовичу!

Святослав Хрыкин
г. Чернигов

*Игорь Владимирович Юрков (1902-1929) – русский поэт, чия жизнь связана была с Черниговом, Киевом и Бояркой (в Боярке он умер от туберкулеза, там он и похоронен) Его единственной – огромной, всепоглощающей – любовью была старшая сестра Ирины Павловны, Елена (Люся) Пустосмехова.
*Станислав Геннадиевич Рыбалкин (1935-1995) – актер, певец, один из лучших русских поэтов Чернигова. Родился и вырос в Сибири. В Чернигове – с весны 1970 года и до последних дней своей жизни. Стихи публиковались во многих сибирских, всесоюзных и украинских изданиях; в конце 1995 года, уже после его смерти, вышел сборник стихотворений Рыбалкина «В плену совдеповских пространств».
*Владислав Васильевич Савенок (родился в 1995 году) – черниговский журналист и литератор, в то время студент-заочник Киевского университета.
*Ольга Владимировна Юркова (1906-1977) – сестра русского поэта Игоря Юркова, участница (вместе с ним) в 20-х годах киевской литературной группы «Майна» сохранившая рукописи стихотворений Игоря, инициировала публикацию подборки его стихов во всесоюзном альманахе «День поэзии» в 1968 году; до конца жизни глубоко страдавшая от невозможности опубликовать сборник – как можно более полный – стихотворений брата
*Ольга Владимировна Юркова (1906-1977) – сестра русского поэта Игоря Юркова, участница (вместе с ним) в 20-х годах киевской литературной группы «Майна» сохранившая рукописи стихотворений Игоря, инициировала публикацию подборки его стихов во всесоюзном альманахе «День поэзии» в 1968 году; до конца жизни глубоко страдавшая от невозможности опубликовать сборник – как можно более полный – стихотворений брата.
*Иван Григорьевич Рашевский (1849-1920) – черниговский художник, в свое время учившийся живописи вместе с Ильёй Ефимовичем Репиным, и друживший с ним.
*Николай Андреевич Вербицкий (1849-1909) – педагог, поэт, прозаик, друг народовольцы Дмитрия Лизогуба, учитель великой украинской актрисы Марии Заньковецкой (в Чернигове) и известного русского писателя Леонида Андреева (в Орле, во время своей туда ссылки), тесть знаменитого украинского поэта-модерниста Миколы Вороного, дед расстрелянного на Соловка украинского поэта Марка Вороного. Дом, в котором мы встречались и Ириной Павловной и Иваном Ефимовичем, в свое время принадлежал родителям Николая Андреевича Вербицкого; именно здесь, в этим доме, часто бывал Дмитрий Лизогуб и его друзья-народовольцы: Валериан Осинский, Колодкевич, А.Михайлов, Гольденберг (убивший харьковского губернатора Кропоткина), В.Дриго (доверенное лицо Дмитрия Лизогуба, ставший невольно виновником его ареста и казни, вскоре и сам погибший на каторге)…
*Игорь Виноградов, черниговский поэт. Родился в 1966 году в Воронеже, в семье выходцев из донских казаков. Ребенком был привезен в Чернигов переехавшими сюда родителями. Окончил школу, отслужил в армии и, вернувшись домой, навсегда связал свою жизнь с нашим, ставшим родным для него городом.
*Лариса Дмитриевна Куровская (родилась в мае 1949 года) – музыкант, преподаватель, фольклорист, старшая и любимая дочь известного черниговского поэта Дмитра Куровского.
*Наталья Владимировна Юркова (1932-2005) – дочь украинского журналиста и литературоведа Владимира Владимировича Ковалевского и Ольги Владимировны Ковалевской (Юрковой) – сестры поэта Игоря Юркова.
*Елецкий монастырь, с его Успенским собором – один из пяти уцелевших черниговских памятников архитектуры домонгольского периода; основан в середине ХІ века черниговским князем Святославом Ярославичем (1027-1076). Улица Антонова-Овсиенко (изначально улица Успенская, позже переименованная в улицу Пивденную, затем почившая теперешнее название) ориентирована строго на Успенский собор.
*Питер Брейгель Старший (Мужицкий; ок.1525-1569) – фламандский художник эпохи возрождения; его работы отмечены пристальным вниманием к жизни рядовых горожан и крестьян Фландрии, реалистичностью в изображении бытовых сцен и в то же время глубоко пронизаны философским смыслом Упомянутое стихотворение воздано по мотиву картины Брейгеля «Гибель Икара»: почти вся площадь картины заполнена изображение крестьянина, занятого пахотой, лишь далеко на заднем плане – отдельные сцены человеческой жизни и совершенно затеряна гибнущая в морских вода, невдалеке от берега, фигурка Икара…
*Николай Иванович Лелюк (родился в декабре 1942 года) – черниговский украинский поэт и переводчик; всю жизнь проработал строителем (по специальности – бульдозерист-экскаваторщик). Автор переводов на украинский язык стихотворений многих русских поэтов, как классиков, так и современников – черниговских, брянских, гомельских и др. Его стихи и переводы публиковались в республиканской и местной периодической печати.